Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро

Артем Берман: Привет, привет, Кока-Кола!

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Привет!

Артем Берман: Да!

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Как дела?

Артем Берман: Всё хорошо, более-менее.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я тебя не слышу. Вот теперь да.

Артем Берман: Да, теперь всё хорошо. Ты меня слышишь?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Ты ещё в кровати?

Артем Берман: Да, сегодня я начинаю день чуть позже.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Ты плохо спал этой ночью?

Артем Берман: Нет, нет! Я хорошо выспался. Проснулся в девять, но не тороплюсь... раз у меня есть планшет, я могу работать даже лёжа в кровати. Сейчас открою вопросы. Если хочешь, можем идти по этим вопросам или по другим, потому что прямо сейчас я не на сто процентов следую какому-то научному рабочему плану (для моей диссертации). Так что раз мы договорились об этом интервью, ты можешь говорить более или менее подробно... Можешь говорить всё, что хочешь, в пределах своей зоны комфорта. А, и да, я записываю; в итоге я всё равно пришлю тебе текст в письменном виде. Ты сможешь его отредактировать или изменить всё, что захочешь.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: А, хорошо!

Артем Берман: В конце я его отредактирую и пришлю тебе итоговый результат до публикации. Хорошо, поехали. Первые вопросы, как всегда, немного дурацкие, но давай с ними. Ты разрешаешь использовать данные этого интервью для научного исследования? Сейчас никакого исследования нет, но, может, в будущем...

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Ну, никогда не знаешь, никогда не знаешь, куда дойдёт твоё интервью. Можешь задавать мне вопросы так, как сам хочешь и как тебе нравится.

Артем Берман: Хорошо, тогда поехали: ты разрешаешь использовать данные этого интервью для научного исследования?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Да, разрешаю.

Артем Берман: Ты разрешаешь опубликовать интервью на сайте после того, как просмотришь содержание?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Да, конечно, разрешаю.

Артем Берман: Ты хочешь опубликовать интервью под своим именем или под каким-нибудь псевдонимом?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: La Chinchi, вот как мне нравится, ты же знаешь мой ответ, ха-ха.

Артем Берман: Да, давай с твоим именем. Ну а что, всегда надо спрашивать, спрашивать — это хороший тон, знаешь? Хорошо, имя твоё мы уже знаем; контактные данные, e-mail, телефон тоже знаем; сколько тебе лет?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: 49 лет.

Артем Берман: Пол?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Пока что женский; никогда не знаешь, вдруг я что-нибудь поменяю.

Артем Берман: Да, а, в твоём случае это хороший вопрос: ты живёшь самостоятельно или с родителями, партнёром или другими людьми?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я живу со своими тремя детьми, через неделю.

Артем Берман: Какая у тебя инвалидность? Та информация, которой ты хочешь поделиться: что случилось, в каком возрасте, как это повлияло на твою жизнь?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: У меня есть видимая и явная физическая инвалидность и другие, не такие заметные, ха-ха. Инвалидность — следствие травмы спинного мозга после ДТП на мотоцикле в возрасте тридцати лет. В тот момент я работала ветеринаром. Представь, Артем, в тридцать лет, в самом разгаре трудовой жизни, с дипломом ветеринара (специалист по лошадям, репродукции и искусственному осеменению, и я начинала заниматься переносом эмбрионов). Я была не замужем, жила в Фуэнхироле и зарабатывала достаточно, чтобы иметь приемлемый уровень жизни. Я делала то, что мне нравилось больше всего в тот момент, работала тем, к чему у меня была самая большая страсть, с животными, которых обожала. Я была и остаюсь любительницей лошадей.

Артем Берман: А как эта авария повлияла на твою жизнь в тот момент? У тебя была карьера, была работа, что ещё у тебя было... Это был очень травматичный опыт, он полностью изменил твою жизнь?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: То ДТП меня парализовало; оно полностью изменило мою жизнь — и на профессиональном уровне, и на личном, и на эмоциональном. Изменилось всё, и всё рухнуло. Мои ноги парализовало, и парализовало мою жизнь. Это была перемена, которая пришла внезапно, неожиданно, нежданно. Я и представить не могла, что нечто подобное может случиться со мной.

Артем Берман: Понимаю... А как начался процесс реабилитации? То есть как ты начала снова возвращаться в эту жизнь? Я представляю, что период медицинской реабилитации длился довольно долго, по больницам... но потом был какой-то момент, когда ты начала, скажем так, снова жить. Когда это произошло?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Давай по частям, если ты не против, Артем. Я думаю, моя реабилитация прошла в две фазы и на двух разных уровнях. Физическая реабилитация с одной стороны и эмоциональная и психическая с другой.
Реабилитация на уровне физического тела более или менее очевидна. Физические упражнения, много часов в спортзале, бассейне и физиотерапия с профессионалами для хрупкого тела. Она началась в тот самый момент, когда меня впервые поставили вертикально (вертикально — это когда тебя приводят в вертикальное положение на кровати после месяца, проведённого горизонтально).
Вторая фаза — это эмоциональная и психическая реабилитация, которая началась с принятия себя самой и той новой реальности. Это применимо к любому «травматичному процессу», который преподносит нам жизнь (смерть близкого, разрыв отношений, потеря работы). Уметь думать и чувствовать иначе, чтобы чувствовать себя лучше и принять новую реальность. Внутри принятия есть ещё одно принятие, очень важное, — социальное принятие. Я думаю, они разные, но оба идут рука об руку. Объясню: когда мы принимаем себя и принимаем новую ситуацию, кажется, что и общество тебя принимает; но если ты живёшь в отрицании и непринятии своей новой реальности, общество как будто это чувствует и создаёт тебе больше трудностей. Принятие приводит тебя к эмоциональному и психическому равновесию, а значит — снова к тому, чтобы жить жизнью и искать счастье. Правда, всё это пришло довольно нескоро. Эту новую ситуацию очень тяжело и трудно проживать.
Как начинается или где начинается реабилитация? Физическая реабилитация начинается в Толедо, через месяц после аварии, в больнице, куда меня положили, — в Hospital Nacional de Parapléjicos. Чьими руками? Ну, профессионалов (врачи, реабилитологи, медсёстры и санитары). Вторая, эмоциональная и психическая реабилитация, начинается с моей семьи и друзей — это те, кто меня подбадривает, поддерживает и проявляет свою любовь. Это они помогают мне увидеть позитивную сторону жизни и тех новых возможностей, которые передо мной откроются. Мои братья и сёстры, бабушка, мама и друзья. Физически больше всего в те трудные моменты мне дал человек, который позже станет отцом моих детей. Он был тренером высшей категории по плаванию и водному поло и научил меня плавать заново. Вода была и есть среда, которая позволяет двигаться почти без гравитации. К тому же он сам пережил травматичную аварию, такую же как я, в которой едва не погиб, и его прошлый опыт очень помог мне справиться с собственными страхами. Он помог мне увидеть, что цели берутся понемногу и что нужно быть упорной.

Артем Берман: У меня по этому поводу вопрос: здесь, в Испании, насколько я вижу и знаю, положение людей с инвалидностью довольно сильно отличается от ситуации в таких странах, как Украина. Так что я представляю, что есть какие-то специальные программы социальной реабилитации, то есть работа с психологами и другие вещи в этом роде...

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: А, понятно.

Артем Берман: Например, работа в группах и так далее. Можешь что-нибудь рассказать об этом?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Конечно. Первая работа по эмоциональной, психологической и психической реабилитации началась в больнице в Малаге через неделю после аварии. Там мне предложили помощь психолога и священника, и я отказалась от обоих. В Толедо мне снова предложили помощь другого профессионального терапевта. Я сходила на терапию только в первый день. Когда я вошла в кабинет психолога, там сидело человек 12 или 15 в инвалидных колясках, расставленных полумесяцем. Психолог представила меня группе словами: «У неё травма спинного мозга на уровне D12-L1». Это меня так задело, что я сказала: Я — Монсе Чинчилья, и у меня травма спинного мозга на уровне D12-L1. Я решила остаться на терапии в тот день, несмотря на дискомфорт, но больше ни на одну из терапий за всё время, что я была в той больнице, не ходила. Так что мой ответ на твой вопрос — да, испанская система здравоохранения предлагает тебе помощь, но, возможно, не в тот момент, когда она тебе нужна, не так, как тебе нужно, и не от того человека, который нужен. Мне в тот момент это не пригодилось, потому что я первая не хотела помощи, ведь я не приняла свою ситуацию. В более поздние моменты моей жизни, в 2013 году, когда мне было реально плохо, я нашла специалиста, и он мне очень помог. Они, профессионалы, направляют тебя в том, как управлять эмоциональным и психическим миром. Они тебя «расшевеливают», если это действительно хорошие специалисты, потому что, надо сказать, бывают всякие. Система здравоохранения во второй раз не дала мне никакой помощи. Терапию мне пришлось оплачивать из своего кармана. По собственному решению я начала читать книги по саморазвитию, изучать нейролингвистическое программирование и практиковать осознанность. Специалисты, которых я встретила в больницах, не смогли мне помочь — возможно, потому что я отвергала их помощь, ведь я была не готова, или была заблокирована, не знаю почему. Но когда они мне действительно понадобились, я их нашла и не колебалась платить сколько угодно за то, чтобы выйти из своих блоков и страхов.

Артем Берман: Понимаю. Конечно, всегда есть факторы, которые играют за и против социальной реабилитации. Какие были препятствия на твоём пути к «новой нормальности»?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Первое препятствие, с которым я столкнулась в тот момент жизни (2002), — это физические барьеры. Сидя в инвалидной коляске, ты понимаешь, что простая ступенька — это барьер, который не даёт тебе попасть туда, куда хочешь. Если нет лифта, ты не можешь подняться или спуститься. Так что первые ограничения, с которыми ты сталкиваешься, — это физический уровень, разумеется. А за ними следуют те, что я считаю самыми важными: ментальные барьеры (твои мысли) и эмоциональные (нехватка надлежащего эмоционального воспитания и управления эмоциями с детства).

Артем Берман: Ну, с этими барьерами мы прекрасно понимаем. Если взять твои нынешние физические возможности, ты всегда находишь вокруг себя новые ограничения, но со стороны общества здесь, в Испании, ты чувствуешь себя принятой? Тебя воспринимают как равную? Власти, и местные, и на национальном уровне, пытаются помогать этой категории людей? Может ли человек в инвалидной коляске здесь, в Испании, действительно чувствовать себя частью общества? Расскажи, какая ситуация в Испании.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Сейчас то, как нас видит общество, изменилось, и изменилось к лучшему. Прошло уже 19 лет с моей аварии. Я могу рассказать, какой была ситуация в Испании тогда и какой я вижу её сейчас. Я думаю, люди в тот момент, в целом, или по крайней мере так я это восприняла, не были привычны или готовы иметь дело с молодыми людьми с инвалидностью. Считалось, что инвалидность — это дело пожилых, и сам факт того, что ты молодая женщина, которая передвигается в инвалидной коляске, заставляет видеть в тебе человека, недостаточно состоятельного, чтобы жить самостоятельно. Приведу тебе пример, Артем: поход в ресторан, да? Когда подходит официант, он спрашивает у того, кто тебя сопровождает, что будешь заказывать «ты». И ты говоришь: неееет, изви-и-ини-и, я передвигаюсь в инвалидной коляске, но я всё ещё знаю, что мне нравится и не нравится есть. В этот момент ты понимаешь, что передвижение в коляске — это социальный барьер по отношению к человеку с инвалидностью. Приведу тебе другой пример, Артем: я иду покупать машину в сопровождении отца моих детей, он чётко даёт понять сеньору в автосалоне, что машину покупаю я, что она для меня и что объяснять всё нужно мне. Меньше чем за минуту разговора продавец уже объяснял моему тогдашнему мужу, какая это машина, цену... и так далее. В тот момент я чувствовала себя проигнорированной. Этот сеньор был не способен удерживать со мной взгляд. В те моменты я воспринимала это как отвержение, но теперь я знаю, что меня не отвергали; происходило то, что они не знают, как обращаться с человеком с инвалидностью, из-за незнания. Они не знают, не знают, как к тебе обращаться, из-за того, что ты сидишь в инвалидной коляске. Обществу нужно быть более осведомлённым об инвалидности, обо всех видах инвалидности — самых явных и видимых (коляска) и не таких заметных (как органическая или психическая инвалидность).

Артем Берман: Да, я, например, в высоком проценте случаев до сих пор оказываюсь в такой же ситуации, и меня это даже очень забавляет. Знаешь, обычно я выхожу с ассистентом, и проблема у нас в том, что парень говорит только по-русски, не говорит ни по-английски, ни по-испански. Иногда я в ресторане, и официант или кто-то там начинает говорить с ним, даже когда что-то спрашиваю я. И они отвечают ему, не говоря со мной, по тем причинам, о которых ты сказала раньше. А я думаю: ладно, давай получать удовольствие от процесса. В этот момент я молчу и начинаю ждать развязки разговора. Так что они говорят моему помощнику по-испански, а он не может им ответить. Потом пытаются говорить с ним по-английски, и это тоже не работает. И только потом, когда я вижу, что этот парень или девушка уже сыты этим по горло, я начинаю с ними говорить и прошу обращаться напрямую ко мне. Тебе не кажется, что так логичнее? В конце концов, и после головной боли, мы можем решить эту проблему. То, о чём я говорю, — это реальность, такое случается со многими в нашей ситуации. Я знаю, что люди делают это без всякого злого умысла, а просто их не обучили или у них нет навыка вести себя в этой сфере. Дальше мы поговорим про образование, я задам тебе несколько вопросов о нём. Какой у тебя был уровень образования до аварии?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Мой уровень образования до аварии — диплом ветеринара, и я начала дипломную работу по конной медицине на факультете в Кордове, но так её и не закончила. Диплом ветеринара, клиническая специализация.

Артем Берман: Какое академическое образование ты получила после аварии?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: После аварии я продолжила обучение, получив степень MBA в Университете Комплутенсе в Мадриде, при финансировании Fundación ONCE (2002/03). Я попыталась вернуться в мир конной ветеринарии и прошла курс специализации по техникам искусственной репродукции и переносу эмбрионов. Знаешь, Артем, я ведь правда делала это, думая, что когда-нибудь смогу снова работать с лошадьми в конном госпитале, применяя новые техники переноса эмбрионов. Я подумывала руководить собственным центром репродукции или работать в госпитале управляющей или директором. У меня была надежда и мечта это осуществить, но всё осталось мечтой. Когда ты сидишь в инвалидной коляске, это обесценивает тебя как личность, заставляет воспринимать себя с неуверенностью. Трудности, с которыми я сталкивалась изо дня в день из-за архитектурных барьеров и отсутствия трудовой инклюзии, тянули меня назад. Я сосредоточилась на своей реабилитации и на создании семьи, и в последующие годы вышла замуж и родила 3 детей. К 2013 году я уже была разведена, и вскоре снова вернулась к учёбе и обучению. Я из тех людей, кто любит продолжать учиться. Я прошла курсы по доступному туризму и недавно, в 2019/20, окончила магистратуру по доступности для Smart City в Университете Хаэна. У меня также есть степени Master, Practitioner и Trainer по НЛП (нейролингвистическое программирование).

Артем Берман: Хорошо, то есть авария повлияла на твой выбор разных вещей...

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я думаю, что всё, что я делала и сделала в жизни, до и после аварии, было связано с той ситуацией, в которой я находилась в тот момент. Я выбирала и выбираю сегодня согласно своим предпочтениям, возможностям, способностям и приспосабливаясь к обстоятельствам. После MBA я сказала себе: ну, со всем, что я выучила, с моими знаниями по управлению бизнесом и по ветеринарии, я могла бы открыть дело, небольшую компанию, клинику для мелких животных. Это было не то, к чему у меня была самая большая страсть в животном мире, признаю, но это было связано с моим профессиональным миром, у меня был диплом ветеринара, и я могла применить знания, полученные на MBA. Я переизобрела себя на трудовом уровне и перед лицом «новой ситуации» стала предпринимательницей.
В более поздние моменты жизни, ближе к настоящему, я начала изучать и углубляться в нейронауку и в то, как работает мозг. Видимо, во мне проснулась научная жилка ветеринара. Так что я взялась изучать, как работает мозг. Мне страшно интересно знать, как мы функционируем на психическом уровне и насколько важны убеждения, ценности, привычки, поведение... и так далее. Бóльшую часть жизни мы идём на автопилоте, не осознавая настоящий момент. Признаю, что мой самый главный жизненный урок — это познание самой себя.

Артем Берман: Нет, не «как», а «работает ли».

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Что?

Артем Берман: Нет, не как работает мозг, а работает ли он вообще.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Ха-ха. Вечно шутишь.

Артем Берман: Хорошо, я ещё расспрошу тебя про твой трудовой путь чуть позже, а пока ещё один маленький вопрос, ответ на который я представляю, но всё равно хочу задать: как обстоит дело в Испании со стороны образовательных учреждений по отношению к людям с особыми потребностями? У них есть какие-то специальные программы на академическом уровне? Эти учебные заведения адаптированы или нет? То есть, когда ты продолжала своё образование, у тебя были какие-то физические препятствия? Преподаватели понимали твою среду и потребности?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Могу сказать тебе, что за эти 19 лет я видела большие перемены во всех смыслах. Не только на физическом уровне, в плане физических или архитектурных барьеров, но и на уровне осознанности общества в целом по отношению к тому, что такое инвалидность. Я думаю, что да, были большие перемены, но ещё многое предстоит сделать. Я поступила на туризм, на факультет туризма Университета Малаги в 2004 году, и он был полностью доступен. Там была парковка для людей с ограниченной мобильностью прямо у входа на факультет, пандус, свободный доступ до аудитории, и я не помню, чтобы у меня были какие-то проблемы с однокурсниками или преподавателями. На уровне социальной осознанности и инклюзии она начинается в школах. С детьми говорят об инклюзии, и им (детям и родителям) дают понять важность инклюзивного образования. Для родителей проводят беседы для повышения осведомлённости, но приходят 2 родителя, жаль, ведь именно они пример для своих детей. Бывали маленькие дети, которые меня спрашивали: почему ты передвигаешься в инвалидной коляске? И прежде чем удалось ответить на нормальное детское любопытство, отец или мать ругали ребёнка и уводили его. Это печально. Какой посыл он даёт своему ребёнку? Что думает ребёнок, которого отец или мать уводят от женщины, передвигающейся в инвалидной коляске? В государственных и частных школах проводят беседы об эмоциональном интеллекте и социальной инклюзии для родителей, и почти никто не приходит. Мы, отцы и матери, должны быть примером того, как и что такое инклюзия, относясь ко всем людям одинаково. Были перемены в сознании в отношении равенства, инклюзии, самых уязвимых, самых обездоленных, но в этой теме ещё многое предстоит сделать.

Артем Берман: Понимаю. Ладно, тогда продолжим про трудовой путь. Как я понимаю, ту работу, которую ты делала до травмы, тебе пришлось оставить по очевидным причинам. После аварии ты мне говорила, что у тебя была небольшая ветеринарная клиника. Расскажи теперь о своей мотивации начать заново. О том, важна ли вообще работа в жизни, как её видишь ты. Почему ты оставляла некоторые работы?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: С первой работы я не ухожу — я говорю, что меня выводят, меня выставляют. Сделать УЗИ кобыле (чтобы сказать, жерёбая она или нет) требует засунуть руку в прямую кишку почти по плечо. Делать это сидя в инвалидной коляске было почти невозможно. Так что с первой работы меня выставляют, раз я не могу больше этим заниматься. А со второй, с ветеринарной клиники, ну, меня выводит моё честолюбие и стремление к лучшему. Я человек, который движется вызовами, целями и задачами, и когда я достигаю цели, ставлю себе новую, и так далее. В клинике нас было двое, мы управляли небольшим бизнесом. Бизнесом, который очень быстро вырос и требовал больше ресурсов, чтобы расти дальше. Если не продолжать расширять дело, не было смысла, чтобы два человека были начальницами (так я это видела). Поэтому я решила всё оставить. Новых целей уже не было, и для меня не было смысла продолжать застойный проект (застойные воды загнивают). Так что я решила всё оставить и дать себе возможность начать новый проект.

Артем Берман: Ещё вопрос. Раз ты работала более-менее на себя и у тебя есть этот предпринимательский дух... я хотел бы спросить, даже рискуя влезть не в своё дело: места, где ты работала, были адаптированы?
Ветеринарная клиника была адаптирована, потому что мы её сами проектировали. Мы сделали пандус на входе и достаточно широкие двери. Да, была. Однако денник, ипподром, конный центр не были доступны. На поле двери не поставишь, ха-ха.

Артем Берман: Сейчас ты не работаешь. Почему? Будучи таким активным человеком, почему у тебя нет трудовой деятельности? По твоему мнению, каковы главные причины, которые делают невозможным возвращение человека с инвалидностью на рынок труда...

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Мммм, хороший вопрос! В моём случае, поскольку я была самозанятой, когда у меня случилась авария, мне назначили пенсию по нетрудоспособности. Эта пенсия может уменьшиться или исчезнуть, если ты снова начнёшь работать. Некоторые компании хотели меня нанять и были гибкими в графике и условиях. Преимущества работы для меня практически нулевые или даже невыгодные, я бы сказала. Льготы обычно дают компаниям, которые нанимают людей с инвалидностью, а не самому человеку с инвалидностью. В Испании не поощряют ни инклюзивную занятость, ни включение людей с инвалидностью в трудовой мир на равных условиях. Несовместимо на 100 процентов получать материальную помощь по инвалидности и достойную зарплату. И это несправедливо, потому что у нас гораздо больше расходов (на ортопедические и технические средства, на помощь третьего лица дома, на адаптацию машины, реабилитацию, физиотерапию). Всё это нельзя оплатить средней зарплатой испанца, ни той помощью, что даёт государство. Мне как минимум нужны все эти вещи, чтобы жить хоть с каким-то качеством, а на 1000 евро невозможно покрыть все личные расходы плюс расходы на 3 несовершеннолетних детей.
Почему я не работаю? Ну, есть несколько причин. Во-первых, когда я ушла из ветеринарной клиники, я была в моменте жизни с множеством эмоциональных, личных и рабочих трудностей. Там, в клинике, я не могу сказать, что работала ветеринаром, ведь я была акционеркой и занималась управлением. Это была некомфортная ситуация с моей компаньонкой. Своими детьми я почти не наслаждалась. У меня накопилась усталость, и мне нужен был отдых. Это были 12 лет борьбы за восстановление на физическом, психическом и эмоциональном уровне, у меня было трое детей, новое образование, и я создала бизнес. Я больше не могла, мне нужно было уделить время себе, прежде чем жизнь снова собьёт меня с ног. Я решила остановиться, я сказала СТОП. Я подумала взять академический год или два, просто чтобы, ну, увидеть и осознать, что происходит в моей жизни. Главная причина, по которой я оставила работу, была в том, что мне было нехорошо эмоционально, и у меня была семья, которой я была нужна, и она нужна мне. Я вкладывала и тратила много времени на управление ветеринарной клиникой, на свою реабилитацию, и мало времени на семью, мои хобби и досуг. Я решила уделять больше времени семье, детям, а не столько трудовому миру. Вторая причина, пуф, думаю, в том, что я также не нашла работу, которая давала бы мне достаточно на личном уровне, личного и профессионального удовлетворения, чтобы жертвовать временем, которое я могу проводить с детьми, друзьями, семьёй, ни хорошей зарплаты, чтобы покрыть расходы и иметь качество жизни. До сих пор я не нашла работу, которая действительно компенсировала бы мне зарплатой, достаточно хорошо оплачиваемой, чтобы покрыть все мои расходы. И, наконец, ещё одна причина — отсутствие поощрения труда среди людей с инвалидностью со стороны государства. Я знаю, каковы мои ограничения и трудности. Поэтому я получаю пенсию или помощь. Если я начну работать, я буду зарабатывать столько же, сколько если останусь дома с пенсией, которую даёт мне государство. То есть у меня два варианта: один — получать пенсию и заниматься детьми, домом, уроками, своей реабилитацией, своими упражнениями, семьёй, друзьями, волонтёрством... или два — пойти работать за тысячу с небольшим евро, лишить себя времени с семьёй и отказаться от времени на реабилитацию и психическое и физическое здоровье. В итоге оно того не стоит. Я работала бы 8 часов, не была бы с семьёй, и у меня не было бы времени на реабилитацию. Если положить на одну чашу весов пенсию + время, а на другую зарплату − время, я думаю, весы быстро склоняются в сторону первого. Надо очень хорошо взвесить, сколько мне даёт одно и другое и сколько я выигрываю или теряю, если выберу то или это.

Артем Берман: В Украине, например, я сделал около 10 интервью с людьми с разными формами инвалидности, и в моей стране происхождения всё очень иначе. Как мы говорили раньше, ты можешь представить, что с пенсией в 80€ и стоимостью жизни более-менее похожей на здешнюю, в Испании, у людей нет возможности не работать. На эту пенсию не выжить. Физически не выжить. Пенсии как таковой не хватит даже на лекарства на месяц. Ты можешь легко купить какие-нибудь антибиотики, заплатив эту же сумму в 80€, и больше у тебя нет ни на что. Так что это довольно сложно и очень отличается от Испании. Мне кажется, было бы неплохо установить какой-то порог. Если бы государство предлагало около 600€ как фиксированную пенсию, которая всегда была бы твоей, может, ты могла бы выбирать: оставить её и не работать или всё равно работать и иметь возможность зарабатывать больше. Я не член испанского парламента и не правительства, но мне кажется, что в действительности им нужно подумать о чём-то подобном, чтобы реально установить этот баланс и стимулировать у людей с инвалидностью интерес участвовать в трудовой жизни. Возможно, среди этих людей могли бы появиться (и появляются) учёные или академики, мотивированные вкладом в общественное благополучие и в прогресс этого общества в целом.
Кстати, как тебе кажется: работа как деятельность — это что-то важное для реинтеграции человека после той аварии, или не так уж важно?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Да, да, это очень важно для любого человека, какого бы возраста он ни был и независимо от того, есть у него инвалидность или нет, — вносить свою лепту и работать над чем-то, чтобы зарабатывать собственные деньги. Каждый человек должен быть занят и интегрирован в трудовой мир. А если к тому же это человек с низкой самооценкой, обеспокоенный своей болезнью или инвалидностью, тем более важно социализироваться и общаться с большим числом людей, чтобы чувствовать себя полезным, выполняя работу.

Артем Берман: А когда ты говорила с членами семьи, какое у них было мнение о том, что ты работаешь? Они считали, что лучше бы ты сидела дома?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: По правде, почти всегда я делаю то, что хочу. Я спрашиваю, выслушиваю и принимаю собственные решения.

Артем Берман: Если бы тебе никогда не нужно было беспокоиться о материальной стороне работы, например, скажем, у тебя на банковском счету было бы 25 миллионов евро, могла бы ты представить жизнь без работы? Просто наслаждаясь созерцательной жизнью? Или тебе всё же хотелось бы заниматься каким-то трудом или какой-то деятельностью, которая мотивировала бы тебя лично... как ты воспринимаешь работу — как обязанность или как роскошь?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я воспринимаю работу как то, что делаешь, потому что тебе это нравится и ты этим увлечён. Работа не должна быть усилием, борьбой, «у меня нет другого выхода, если я хочу принести домой деньги». Работа должна быть чем-то, что даёт тебе и на личном, и на экономическом уровне, и, конечно, важны оба. Экономический вклад и личностное развитие. Чтобы можно было воспринимать её как место, где ты проводишь время и которое прибавляет тебе что-то позитивное в жизни. На самом деле я говорю своим детям: учись тому, что тебе нравится, а работать будешь тем, что тебе нравится. И пусть одно не влияет на другое. Можешь учиться чему-то, что тебе очень нравится, например, истории или географии, и если потом не видишь себя работающим учителем, ну, работаешь тем, что тебе нравится. А если тебе нравится работать, не знаю, продавцом, ну, работай продавцом или чем-то, что тебя увлекает. Учись тому, что нравится, а потом работай тем, что нравится и что тебе что-то даёт.

Артем Берман: А что ещё есть в твоей жизни?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: У нас не так много времени. Ха-ха. Я была очень спортивным человеком. Мне нравилось и нравится заниматься спортом. Когда я работала, у меня никогда не было времени им заниматься, но инвалидность позволила мне практиковать многие виды спорта. Лыжи, иппотерапия, гребля на каноэ, дайвинг, плавание, водные лыжи, баскетбол, пинг-понг, велоспорт и т. д. Думаю, я попробовала почти все виды спорта, ха-ха. Независимо от того, какая у тебя инвалидность, сегодня можно заниматься почти любым спортом. Из-за инвалидности спорт пришёл в мою жизнь, чтобы остаться.

Артем Берман: Я полностью согласен. Скажи... В твоей жизни были довольно тяжёлые переживания, но ты сумела снова взять бразды правления своей жизнью и продолжать жить и радоваться. Из всего этого опыта какие были самые значимые уроки, которые ты усвоила?

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Самые важные уроки...
Что жизнь не ценишь, пока не увидишь смерть вблизи.
Что в жизни большие возможности тоже приходят в виде больших трудностей.
Что ценности меняются на протяжении нашей жизни и что убеждения — это всего лишь убеждения, которые определяют наш взгляд на реальность.
Что в жизни важно не уметь падать, а уметь подниматься.
Что жизнь — это американские горки, со спусками и подъёмами на разных уровнях. Важно знать, что доезжаешь до конца, и именно там ты сходишь. А пока надо наслаждаться поездкой.
Важность гибкости в жизни, ведь выживает не сильнейший, а тот, кто лучше приспосабливается.
И наконец, заниматься и делать спорт и питаться здóрово необходимо, чтобы быть в порядке физически, психически и эмоционально.

Артем Берман: Отлично. Мы приближаемся к концу. Так что напоследок я хотел бы, чтобы ты закончила несколько открытых вопросов. То есть чтобы ты определила себя своими словами, заканчивая некоторые фразы, например, «я...»

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я... я считаю, что всё, что ставится после «я есть», делает тебя меньше. Я могу сказать тебе: я ветеринар, я мать, я дочь, я подруга, но это делает меня меньше. Лучше сказать просто «я есть» без ярлыков.

Артем Берман: Отлично! «До моей аварии я была...»

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: О, борцом. Я всегда плыла против течения. Как рыба, что плывёт против течения. Я была... упрямой и перфекционистской рыбой.

Артем Берман: Хорошо, «я буду...», в будущем.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Я буду... русалкой, которая позволяет водам нести и ласкать себя и плывёт по течению.

Артем Берман: Мне нравится, «я хочу...»

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: О, я хочу видеть счастливый мир.

Артем Берман: И «мой большой страх и моя большая надежда», одно и другое.

Монсеррат Чинчилья Гарсия Лихеро: Мой большой страх, уф, я думаю, мы пережили в жизни столько всего, что теперь боимся немногого, нет? Я не боюсь даже смерти. Если придёт страх (а он придёт), я с ним встречусь.
А моя большая надежда, ну, не знаю, не знаю какая, не знаю, что ответить, потому что у меня есть надежда... ну да, надежда оставить что-то, что внесёт вклад и улучшит мир. Я бы сказала, оставить след, скажем так.

Артем Берман: Да, я тебя прекрасно понимаю, вот теперь мы действительно наконец закончили интервью. Это было настоящее удовольствие, ты прелесть!